Совершенно обособленной жизнью жил лагерь Хадем-Киой. Это был наилучший из всех лагерей Донского корпуса. Прежде всего он был немногочисленный. На 3.12.1920 года в Хадем-Киой находились: Штаб Корпуса с некоторыми учреждениями и управлениями дежурного штаб-офицера, инспектора артиллерии, корпусного интенданта с продовольственными и вещевыми магазинами, управление корпусного врача, корпусного коменданта, конвойная сотня, корпусной лазарет с 62-мя лицами персонала и 75-ю больными, 150 беженцев, а всего 825 человек.

Конвойная сотня была расположена в бараке, правда- теплом, но очень скученно. Беженцы занимали досчатые пакгаузы, а лазарет находился в двухэтажном каменном амбаре, верхний этаж которого занимали больные, а нижний - персонал. И в лазарете, и в беженском пакгаузе было страшно холодно, ветер дул во все щели, а в лазарете было, к тому же , ещё и сыро. Пол между этажами был в один слой досок, неладно пригнанных, и в помещении персонала постоянно сыпался сверху сор, лились помои и, иногда, даже человеческие экскременты. Учреждения Штаба Корпуса были расположены по частным турецким постройкам , которые и при самом пылком воображении никак нельзя назвать домами, даже под понятие хорошего сарая, и то они не подходили.

В несколько лучших, казалось, условиях находилась оперативная часть Штаба Корпуса. Она помещалась в небольшой турецкой гостинице, в нескольких комнатках, тесных и холодных. Внизу была турецкая кофейня, как водится - с парикмахерской при ней; в кофейне, с утра и до позднего вечера, толпились и шумели турки, играли в карты, шашки, и до бесконечности, с остервенением о чем-то спорили.  Крутая и узенькая лесенка из кофейни вела в помещение Штаба. Узенький и по турецки вонючий коридор дополнял картину.

Конечно, с точки зрения чилингирской, санджакской и вообще, лагерной, помещение Штаба было сносное, но если принять во внимание ту громадную и нервно-напряжённую работу, какую нёс тогда Штаб, тесные холодные коморки и кофейню внизу, с вечно галдящими турками, то помещение это оставляло желать ещё многого и многого.

Довольствие в лагере Хадем-Киой было, разумеется, такое же, как и в других лагерях, но, благодаря тому, что оно здесь непосредственно получалось из корпусного интендантства, оно выдавалось равномерно, без перерывов, без временных уменьшений и увеличений, независимо от погоды и других каких-либо привходящих условий, вроде недостатка перевязочных средств.

Но жизнь в Хадем-Киой все таки не была похожа на лагерную. Станция с постоянно проходящими поездами, с экспрессами с разодетой европейской публикой, с поселком с ярко освещёнными окнами магазинов, с постоянно свежими константинопольскими газетами и оживлением, далека была от какой-либо земляночной Кабакджи или унылого Чилингира, с его грязными навозными овчарнями.

Благодаря присутствию Штаба Корпуса, лагерь являлся административным центром, средоточием лагерной жизни Корпуса. Мало того, сюда ходили из других лагерей за разными продуктами. Ежедневно здесь можно было видеть десятки казаков из Чилингира, Санджак-Тепе, со свёртками и чувалами, ходивших из магазина в магазин. Это- или продавцы дивизионных лавок, забиравшие ходкие товары, или новоявленные купцы, беженцы- казаки, покупавшие  на станции хлеб и табак и перепродававшие это, затем, в лагерях, на толкучке, или просто строевые казаки, отпущенные в посёлок, на станцию, и теперь ходившие по магазинам и с любопытством рассматривавшие давно невиданные ими редкости.( Собственно говоря в магазинах больше приценялись, покупать то было не на что).

В кофейне бывало много русских. Это офицеры, приезжавшие из лагерей в Штаб Корпуса по делам службы. За неимением другого помещения эта кофейня и служила приёмной.

По узенькой скрипучей лесенке постоянное движение. То и дело сходит рослый казак конвоец и просит кого-либо из ожидающих подняться наверх, в Штаб. Спускаются уже бывшие там . Неумолимо скрипит лестница. Вот пробегает щеголеватый адъютант, вот с озабоченным лицом проходит Начальник Штаба, вот проходят французы, оживлённо о чём-то разговаривающие  с полковником, переводчиком при Штабе.

- Комкор, Комкор- проносится среди присутствующих. Русские вытягиваются "смирно". Замечательно, что даже много турок-посетителей вставало в это время и почтительно провожали "русского командира". Приостанавливал работу парикмахер, вместе со всеми вытягивался буфетчик. Шум стихал. Приветливо улыбаясь, раскланиваясь налево и направо, Комкор быстро проходил кофейню.

Каждый день, с раннего утра, на дебаркатере около интендантства собиралась шумевшая спорящая толпа. Это - приёмщики продуктов от лагерей и раздатчики интендантства. Перекладывались ящики с консервами, считались отдельные банки, много раз пересыпалась мука, фасоль, чечевица. До хрипоты спорили о хлебе, не желая принимать поломанных ковриг, бережно, как величайшую драгоценность, делили сахар, жиры и чай.

Около 11.00 делёжка кончалась. С грохотом подкатывали вагонетки узкоколейки в Санджак-Тепе, нагружали неуклюжие двуколки французского транспорта продуктами для Чилингира, на руках разносили продукты конвойцы и беженцы. Дебаркатер пустел.

После полудня на перроне появлялась опять толпа. Но это были уже другие люди. Офицеры Штаба, сёстры милосердия и врачи из лазарета, французы, случайные посетители из Чилингира и, главным образом, из Санджак-Тепе, дамы- жёны офицеров, некоторые беженцы и беженки. Тут же толкались привлечённые многолюдством турки и греки из посёлка. Это было место ежедневных свиданий и прогулок. Гуляли в ожидании константинопольского экспресса.

Вот на горе, по дороге из Чилингира, показывался возвращавшийся французский транспорт. Ближе и ближе. На двуколках, согнувшись, укутанные одеялами и всякой одеждой, сидели бледные, изнурённые люди. Это - подлинное лицо лагерной жизни, это- больные из Чилингира. Их переправляли на станцию, в корпусный лазарет.

Раз или два в неделю, на запасные пути станции приходили вагоны с дощечками красного креста. Из госпиталя, с трудом волоча ноги, поддерживаемые санитарами, проходили и размещались в вагоны тени людей. Многих проносили на носилках. Это тяжело больных эвакуировали в госпиталь Макри-Киой или ещё какой-либо в окрестностях Константинополя.

Около пяти часов слышался отдалённый свисток локомотива. Вот вдали, между горами, показывался дымок, скользил и опять скрывался за поворотом ближайшей горы. В публике наступало оживление. Из станционного помещения выскакивал маленький чёрненький грек, похожий на жидка, начальник станции. С флагом в руке, в феске, проходил турок, станционный сторож Ибрагим, друг и приятель казаков, скупавший у них разную одежду и американские подарки.( К слову сказать, Ибрагим никогда не пользовался безвыходным положением казаков и всегда давал сходную цену).

Из-за горы, громыхая, вылетал экспресс и, шипя тормозами, плавно подкатывал к станции. Из вагонов первого и второго классов, из вагона-ресторана глядели сытые и самодовольные лица разодетых пассажиров- европейцев, но внимание русских  всегда было привлечено к скромным вагончикам третьего класса. Всегда кто-либо да приезжал из Константинополя  или кто-либо проезжал в Кабакджу или дальше на север, в обетованные страны- Сербию и Болгарию ( тем страшно завидовали). Вот тут-то от приезжающих из Константинополя, и узнавали самые последние новости, зачастую самого невероятного характера. Приходила почта для Корпуса. Целый тюк газет для информационного отделения, которые распределяли потом по лагерям. Тут же, на станции, из тюка вытаскивались свежие газеты и тут же читались самые последние сообщения. " Новости". Вообще все тогда жили "новостями", ждали чего-то, какого-то чуда. избавления. Привезённые из Константинополя "новости" немедленно, с быстротой электрической искры, облетали лагерь и вскоре делались общим достоянием.

Иногда по перрону гулял Начальник Штаба с офицерами. Ждали приезда Комкора. Из вагона третьего класса ( он всегда ездил в третьем классе) с объёмистым портфелем в руках, а часто с тючками и свёртками ( не обходилось без поручений и здесь) выходил ген. Абрамов. Его тотчас же тесным кольцом окружали штабные и другие офицеры и, что-то разыскивая, Комкор проходил в помещение Штаба.

Почти одновременно приходил экспресс из Европы. С ним уезжали в Константинополь. Напутственные разговоры у вагонов и поручения, поручения без конца.

Поезда уходили. Постепенно уходила и публика со станции, с тем чтобы завтра собраться снова. И так изо дня в день. Это было единственное развлечение.

По субботам и накануне больших праздников в помещении штаба корпусным священником служились всенощныя. Канцелярия превращалась в церковь. Стройно пел небольшой, но хорошо спевшийся хор штабных офицеров и казаков, истово и внятно провозглашал священник.. К всенощной сходились со всего лагеря. Впереди всех неизменно стоял Комкор.

Под влиянием ли тоски изгнания, тяжёлых условий лагерной жизни, но среди казаков наблюдался большой подъём религиозного чувства. Молились истово, с усердием. И трогательны были эти всенощные, с их колеблющимся  мерцанием восковых свечей, со стройными знакомыми напевами и молящимися казаками, далеко оторванными от станиц и семей, особенно были трогательны здесь, среди чужой и дикой обстановки, в турецкой гостинице, с шумом горланящих в кофейне турок.

Несколько раз, в канун больших праздников в Хадем-Киой приезжал великолепный казачий хор из Чилингира, из 2-й дивизии.

4-го января в Корпус приехал Донской Атаман генерал Богаевский и Терский-  генерал Вдовенко. Приехавшие были встречены почётным караулом из сотни казаков 1-й дивизии при Штандарте и роты французов. На правом фланге находились начальники. Встречу играли французские горнисты. Собрались не только все обитатали лагеря, но даже и турки из посёлка , с удивлением смотревшие на невиданное ими зрелище.

В конце января на станцию приехал бритый господин в полувоенном костюме, назвавшийся представителем Американского красного креста Бракгамом, а некоторое время спустя начали выгружать громадные ящики и тюки с незнакомой ещё тогда надписью - "american red cross".

Через несколько дней началась раздача "американских подарков".

Женщинам, детям и беженцам раздавали тёплое бельё, носильное платье, одеяла, обувь, пищевые продукты- муку, сахар, рис, какао, сгущённое молоко, сущёную зелень, посуду и кухонную утварь, мыло и разные мелкие предметы домашнего обихода.

Строевым частям, вначале, из нежелания чем-либо нарушить  свой авторитет, американцы совсем отказались что-либо выдать, и лишь после ходатайства Командира Корпуса, в части было выдано сравнительно небольшое количество тёплого белья, носков, перчаток и парусиновых пижам.

Раздача американских подарков внесла большое оживление в лагерную жизнь. С утра и до вечера у складов с подарками стояла длинная очередь женщин и казаков, по улицам с радостным возбуждением несли груды посуды и одежды. На женщинах появились вязанные кофты, шарфы и новые юбки, на казаках - фланелевые блузы и шаровары.

Приблизительно в то же время беженцы из лагеря были перевезены на о.Халки, а на их место поселена, так называемая, рабочая сотня, сформированная французами из воинских чинов 1-го Армейского корпуса.

Открылась запись в Совдепию. В первое время записалось всего лишь несколько человек военнослужащих из учреждений Штаба Корпуса. Большинство казаков, находившихся в этом лагере сравнительно в хороших условиях, отнеслось к записи скептически.

Рано утром 13-го февраля станция представляла необычную картину. Перрон и часть пути были оцеплены французами, по станции и посёлку ходили французские патрули. Внутри оцепления с сундучками, сумками и чувалами понуро стояли отъезжавшие в Советскую Россию чилингирцы. Некоторые из них пробовали улыбаться, но улыбки выходили деланые и насильственные, развязные движения как-то не выходили, разговор не клеился.

С шумом  подкатил поезд с санджакскими "совдепщиками", куда начали грузиться и чилингирцы.

Тем временем за оцеплением собрались чуть ли не все казаки лагеря Хадем-Киой. между ними и отъезжающими завязался оживлённый разговор. По обе стороны были и одностаничники, хуторцы, была и родня.

Французская охрана никого не выпускала за оцепление, вероятно опасаясь, что кто-либо из казаков в последнюю минуту передумает и не поедет в Совдепию.

Разговоры велись на расстоянии. Передавались бесконечные поручения, пожелания, письма. Иногда можно было наблюдать, как какой-то отъезжающий станичник передавал остававшимся форменную казачью фуражку или заветные шаровары с лампасами, вероятно долго и бережно, как зеницу ока, хранившиеся в сумке или чувале до лучших дней, до возвращения домой. Конечно, не такого возвращения чаяли казаки, по нужде поехали они, стосковавшись по семьям и родным станицам и отчаявшись в тяжёлой лагерной жизни. Многие из них были  уверены, что по приезде комиссары их ограбят, а потому и отдавали лучшие вещи. "На, пользуйся"- говорили они - "всё равно пропадёт".

Иногда звали с собой. "Чего-же ты один остаёшься. Смотри весь хутор едет. Неужели же все пропадём? Чего же от своих отбиваться, поедем вместе"- говорили они стоявшим в оцеплении хадемкиойцам. И вот казаки, с серьёзными, почти страдальческими лицами, молча, ни на кого не глядя, срывались с места, бежали по домам, хватали наскоро собранные вещи, и бегом спешили к вагонам.

Туда французы пропускали всех.

И тут сказалась колоссальная сплочённость казаков, сплочённость, выработанная веками постоянных войн, когда приходилось полагаться только на себя, да своих соратников, на хутор, на станицу. И станица приобрела какое-то мистическое значение для казака. Если хуторцы, станичники, переходят, идут куда-либо, никакая сила земная не в состоянии заставить казака отстать от них, остаться. Чтобы там ни было.

Так было и здесь. старые казаки , чуть ли не с первых дней гражданской войны бившие большевиков и причинившие им немало зла, вчера ещё и в мыслях не державшие ехать в Совдепию, теперь, когда станичники и хуторцы поехали, не могли уже остаться одни, зная, что едут почти на верную гибель.

Всего таких уехало из лагеря около 20 человек.

Звонок, отрывистый свисток локомотива и поезд тихо-тихо тронулся. Замелькали шапки, платки; последние пожелания; у многих на глазах слёзы, которые и не стараются скрыть. Совдепщики уехали и жизнь потекла по-прежнему.

Из Кабакджи в марте приезжала труппа. Под спектакль французы отвели помещение в своих казармах. Спектакль и кабаре были интересны, но особенно понравился французам казачёк, приведший их в бурный восторг, а сенегальцы, так те пришли в экстаз и начали издавать какие-то дикие, нечленораздельные, хриплые крики. Плясунов много раз вызывали на бис и казакам пришлось тогда плясать чуть ли не до изнеможения.

Проезжавшие на другой день с экспрессом европейцы с живым любопытством и удивлением смотрели на казаков- артистов и артисток, в полутеатральных малороссийских костюмах, садившихся под звуки духового оркестра в поезд. Нечего и говорить, что это необычайное зрелище привлекло не только всех турок со станции, но, даже, и французов.

Перед самым отъездом на Лемнос санджакской труппой в лагере было дано несколько спектаклей. На этот раз под театр была приспособлена одна из лагерных палаток. Опять несмолкаемые аплодисменты, дикий восторг французских солдат и турок, которые теперь также присутствовали на спектакле. Особенный фурор произвели давно уже всем известные театральные трюки, вроде "лубка" и "музыкальной шкатулки", явившиеся , по-видимому , неожиданной новостью для турок и французов.

29-го в лагере стало известно об отправлении на Лемнос. Теперь уже это известие не произвело такого ошеломляющего впечатления, как это было раньше. О Лемносе уже достаточно знали, к мысли о необходимости поездки туда - привыкли. Казаки начали деловито собираться, точно в обычный далёкий поход. Послышались песни, тягучие, длинные-длинные, походные. Сложённые испокон веков. Теперь и здесь их пели, собираясь. С собою забирали всё, до строительных материалов включительно.

Уже несколько дней с французским транспортом, вместо больных, из Чилингира прибывали тяжёлые вещи, разное полковое имущество и те из чилингирцев, кто не мог самостоятельно дойти до станции. Часть их размещалась по стоявшим на станции пустым товарным вагонам, часть в помещениях в посёлке, а часть- прямо под открытым небом, бивуаком.

С обеда 22-го из Чилингира, одна за другой, потянулись турецкие подводы с частным имуществом чилингирцев. Группами прибывали сопровождавшие их казаки.

вечером лагерь представлял собой необычайную картину. По всему лагерю, то здесь, то там, а больше всего у полотна железной дороги, появились десятки костров, а около них- группами казаки, готовившие пищу. Повеяло Чилингиром.

Полки пришли ранним утром 23-го. Быстро закончилась погрузка в вагоны. 24-го были погружены остатки лагеря Санджак-Тепе, Штаб Корпуса и все обитатели лагеря Хадем-Киой.

По обычаю, составы поездов были оцеплены французами, никого  не выпускавшие за оцепление. Кроме того, французские патрули ходили по посёлку и искали, нет ли где-либо русских, желавших уклониться от поездки на Лемнос и спрятавшихся. При этом были сняты с работы и почти насильно загнаны в вагоны казаки, служившие на мельнице и в булочных, действительно хотевшие было остаться на месте службы. Был оставлен только один казак- кузнец, служивший во французском обозе.

Нагруженные поезда незамедлительно отходили в Константинополь, где уже стояли приготовленные пароходы.

Непосредственно с поездов перегружались на пароходы. Чилингирцы , т.е. 2-я Дон. дивизия, были погружены на "Решид-Пашу", Штаб Корпуса, остальные части и беженцы - на транспорт "Дон".

Первый период изгнания закончился. Начинался второй - Лемносский.

В заключение нельзя не упомянуть о детях, совместно со взрослыми переносивших все тяготы лагерной жизни. По лагерям Донского Корпуса числился 101 ребёнок, хотя на самом деле их было значительно больше.( не учтены дети беженцев).

Если взрослым порою бывало настолько тяжело, что они уходили из лагерей, сами не зная куда и зачем, часть на верную гибель, то дети прямо-таки являлись страдальцами, лишёнными всего, что является самым необходимым в детском возрасте. Голодая, дети заметно дичали.

В январе 1921 года в корпус было прислано 30 вакансий в открытую в Константинополе гимназию, где дети обучались на полном иждивении русских общественных кругов. Но не всеми этими вакансиями воспользовались казаки, боясь разлучиться с детьми и потерять их в сутолоке беженской жизни.

Большую помощь детям оказали американцы, снабдив их одеждой, бельём и пищевыми продуктами, но конечно , эта помощь лишь в очень слабой степени смягчала те тяжёлые условия жизни в которых дети находились.

В кошмарной обстановке, когда в погоне за куском хлеба обнажились животные инстинкты голодных людей, дети, как наиболее впечатлительные, хрупкие, сами голодные- дичали, гибли, и много, много ни в чём не повинных детей вышло из лагерей с исковерканной душой, с надорванной психикой, много породили лагеря, да и вообще гражданская война, большевизм, маленьких духовных уродцев, отживших уже - не живши, видевших только изнанку жизни и никогда не видевших её лица.