В имении Кабакча, принадлежавшем турку Дамад-Халид-Айши были расположены части 3-й Донской каз. бригады и часть Донского Технического полка. Официально лагерь назывался Кабакджа, по имени железнодорожной станции, находившейся в полутора километрах от лагеря.

Местность, где был лагерь, удивительно красивая, лесистая, с миражом далеких гор. Около самого лагеря протекал быстрый и чистый ручей.

В десяти километрах от лагеря находился город Чаталджа, маленький захолустный турецкий городок, ставший  известным лишь со времени войны 1912 года. И всё здесь говорило о войне ещё в большей степени, чем в Санджак-Тепе, и длинные, бесконечные ряды проволочных заграждений, и обвалившиеся окопы и полузасыпанные блиндажи.

В конце ноября 1920 года в имение Дамад-Халид-Айши пришли с далёкого севера невиданные гости - казаки 18-го Донского Георгиевского полка и калмыки Донского Зюнгарского полка. Пришедшие разместились в овчарнях, а штаб бригады, штабы полков и лазарет- в двух домах турецкого типа, мало напоминающих жилые строения, и представлявших, скорее, нечто среднее между домом и сараем.

Вначале эти части были расположены в Чилингире, но с приходом других частей, там стало так тесно, что овчарни не могли вместить всех людей и многим приходилось ночевать под открытым небом. Через несколько дней 18-й и Зюнгаровский полки были переведены в Кабакджу, причем переход этот был совершен пешком, по раскисшей от осенних дождей дороге, по глинистой грязи , что страшно истомило голодных казаков.

В овчарнях было холодно, темно и сыро, казаки в первые дни спали на грязном навозном полу, в неимоверной тесноте. На  4 декабря в Кабакдже были расположены штаб бригады, 18-й полк, Зюнгаровский полк, Технический полк, бригадный лазарет и 38 человек беженцев, а всего 3236 человек.

На счастье казаков вокруг лагеря было много леса, чем и воспользовались для постройки землянок.

Вскоре в овчарнях не осталось ни одного казака, зато около имения, по направлению к станции, вырос целый городок землянок. с прямыми, правильно расположенными улицами, переулками и. даже, бульваром.

Землянок было около 300. Они были расположены в шесть рядов, длиной около 300 саженей. В центре находились землянки 18-го полка, слева- Зюнгаровского, справа- Технического. Землянки устаивались средней величины, на 5-10 человек. В каждой была сделанная из камней и почти всегда чисто выбеленная печь, нары или топчаны из травы и древесных ветвей, двери делались из досок от консервных ящиков; почти во всех землянках были застеклённые окна и лишь в некоторых они заделывались промасленной бумагой. попадались землянки до такой степени хорошо оборудованные, что производили впечатление настоящих хат.

С довольствием, как и всюду, особенно в первое время, обстояло очень неважно. Доставка продовольствия еще не была налажена и казакам вначале давали по 200 г хлеба в день, по маленькой банке консервов и какого-либо приварка- фасоли, чечевицы или сушеной зелени- в самом незначительном количестве.

Продовольствие доставлялось по железной дороге из Константинополя из базового французского интендантства.

Как-то в средних числах февраля несколько дней не приходили вагоны с продовольствием и казаки буквально голодали, получая в эти дни по 1/12 хлеба на человека. Как потом выяснилось, вагоны с продовольствием для лагеря были разгружены французским интендантством  на станции Хадем-Киой и выданы для довольствия другим частям Корпуса.

От голода казаки начали продавать, выражались на общелагерном языке, загонять свои вещи. Вскоре в ближайшей турецкой деревушке образовалась толкучка, куда стекались турки и греки из окрестных деревень. Благодаря, с одной стороны, немногочисленности лагеря, с другой- большому числу покупателей , когда, как говорится, спрос превышал предложение, цены на вещи стояли сравнительно высокие и казакам не было необходимости загонять все, до последней рубахи, как это, иногда, делалось в других лагерях.

В конце февраля казаки стали ходить на заработки в соседние деревни, кроме того выдача пайка была доведена до нормы и голодовка потеряла прежнюю остроту.

Под влиянием голода началось бегство казаков в Грецию и Болгарию. Уходили по ночам целыми партиями по 30 и более человек. Близость границы делала особенно заманчивым это бегство. Изголодавшимся казакам казалось, что там, в каких-нибудь 10 км от них, за таинственной чертой, именуемой границей, они найдут и кров, и пищу, и работу. И казаки бежали.

Многие из них действительно переходили границу, но многие возвращались назад, будучи задержаны на границе и обобраны, а, зачастую, и избиты, или, ещё до границы, ограблены бродившими в этой местности шайками разбойников. Ходили слухи, что многие были даже убиты этими разбойниками.

Но казаки все-таки бежали. Под влиянием голода, чуждой и суровой обстановки, оторванности от всего, чем раньше жили, настроение их было подавленное и они готовы были на что угодно, чтобы вырваться из лагеря.

По настроению казаков, так же как и в других лагерях , можно было делить на 3 категории.

Непримиримые утешали себя мыслью о возвращении в Россию, о новой войне с большевиками. "Что же, что нас так мало, говорили они, мы к бою привыкли; опять наши дивизии ихние корпуса разбивать будут; только бы французы пустили, да оружьишко кое-какое дали". Была и германская ориентация, и японская, и английская, и американская, была, даже, французская.

Благодаря особой тактичности начальства лагеря и личным качествам офицеров французского караула, отношения с французами наладились очень хорошие, французы постоянно ходили в театр, в гости к русским, иногда французские солдаты выступали на сцене с песнями, куплетами; пели, конечно, на французском языке, но, тем не менее, казаки награждали их дружными аплодисментами.( Такие отношения, впрочем, не помешали французам проводить их общую политику распыления Армии).

Говорили далее, что часть России уже освобождена от большевиков, что в Кронштадте восстание матросов, что Ленин убит, что в России анархия, и что Антанта решила, наконец, покончить с остатками советской власти, что мы будем вооружены французами и вместе с ними пойдем в Россию.

Примиренцы, главным образом пожилые казаки, стосковавшиеся по семьям, по родным станицам и хуторам, уже решили ехать домой.- " Что же, говорили они, ежели принудительные работы, это еще ничего; поработаем, а потом и по станицам распустят; вот только бы смертоубийства ( расстела) не было".

Третья категория находила спасение в бегстве, в поисках счастья в чужих странах.

С увеличением пайка и частными заработками бегство сократилось до минимума и казаки начали оперяться. К пасхе громадное большинство казаков имело хорошие сапоги, казачьи фуражки и шаровары с лампасами. Приоделись отчасти на заработанные деньги, отчасти на деньги, вырученные от продажи американских подарков.

Всероссийским Земским Союзом в лагере были открыты мастерские- сапожная, столярная, слесарная и портняжная, где казаки чинили и шили обувь и одежду. На питательном пункте, открытом Союзом, получали добавочное питание женщины, дети и те из казаков, которые нуждались в добавочном питании, что устанавливалось особой медицинской комиссией при штабе бригады.

Со своей стороны, начальство делало все, чтобы хоть чем-нибудь скрасить тяжелую лагерную жизнь, дать казаку что-либо.

В конце февраля информационным отделением Штаба Корпуса в лагере была открыта читальня, куда высылались газеты, брошюры и бюллетени, сводки со сведениями о Советской России и другая нформационная литература.

18-й полк устроил библиотеку и при ней организовал чайную. Правда книг было небольшое количество, всего около 60, были они самого разнообразного содержания, но изголодавшиеся по книге казаки читали все подряд и поэтому все они постоянно находились на руках. В чайной, за самую незначительную плату, 1-2 пиастра, можно было получить кружку чая с сахаром и кусок хлеба, почему чайная всегда была полна. Казаки сходились туда точно в клуб, где можно было за кружкой чая повидать друг друга, поговорить и обменяться новостями.

Наконец, в одной из освободившихся с переходом в землянки овчарен, по инициативе Начальника лагеря, были открыты театр и ...церковь. В одном конце овчарни была построена сцена, в другом -иконостас и аналой.

Такое необычайное сочетание не совсем нравилось некоторым казакам, особенно пожилым, и они неодобрительно ворчали, но большинство не находило здесь ничего особенного и, как театр, так и церковь охотно посещались.

Занавес в театре был сделан по общему типу- из американских одеял, но декорации были настоящие, всамделишные, мастерски написанные проживавшим в лагере художником - есаулом Богаевским. Мебель - сборная, частью обитая теми же американскими одеялами.

Часть публики стояла, часть сидела, причем сиденьями служили табуреты и скамейки, сделанные из досок от консервных банок.

В театре играл великолепный оркестр 18-го полка, любимое детище Командира полка.

В театре играли и соперничали между собой две труппы- малороссийская и русская, казачья. Пьески ставили незатейливые, незамысловатые, причем были пьесы и местных, лагерных драматургов, написанные на местные, лагерные темы, на злобу дня, зачастую- с действующими лицами всем  известными, с действием- в знакомой лагерной обстановке, что вызывало полный фурор среди нетребовательных зрителей и приводило их в восторг. Местные поэты и куплетисты читали со сцены свои произведения и публика награждала их щумными аплодисментами.

Вход в театр был бесплатный. Спектакли ставились по воскресеньям и по всем праздничным дням.

Театр был единственным развлечением в лагере и спектакли проходили при громадном стечении публики. В театр ходили не только французы, но даже, и турки из окрестных деревень, быстро освоившиеся с этим новым для них культурным начинанием и заделавшиеся ярыми театроманами. К слову заметить, что не только турки, но и французы, зачастую, громко выражали свое настроение даже во время хода пьесы, что всегда вызывало шиканье и неодобрительные взляды казаков.

Несколько раз труппа и оркестр ходили на гастроли в Чаталджу и делали там хорошие сборы.

А в другом конце овчарни, как сказано, помещалась церковь. Аналоем служило насыпанное из земли и камней возвышение. Иконостас был сделан из тех же американских одеял и простынь, с большим вкусом скомбинированных и украшенных хвойными ветками. Написанные есаулом Богаевским на холсте масляными красками, иконы были настолько хороши, что в простой станичной церкви таких и не сыскать было. Подсвечники и паникадила были искуссно сделаны из консервных банок  и украшены хвоей. В общем церковь была очаровательна, уютна, казалась настоящею, особенно в сумеречной овчарне.

Благодаря театру, чайным и, вообще, установившемуся темпу жизни, жизнь в Кабакдже не была так уныла, тягуча и однообразна, как в других лагерях. Кроме того, она часто нарушалась какими-либо событиями.

8-го января лагерь посетил Донской Атаман. Был парад войск. Атаман говорил о текущем моменте, о событиях в Совдепии и о Лемносе. Поездка на Лемнос и здесь волновала казаков, и из Кабакджи много бежало, опасаясь таинственного, страшного острова. И здесь было время, когда казаки решили на Лемнос не ехать, а бежать в Болгарию или Грецию, если французы вздумают силой везти туда.

Атаман еще два раза приезжал в Кабакджу, в апреле и июле, в связи с вопросами о перевозке казаков в Сербию и Чехословакию.

В первых  числах февраля французы открыли запись в Совдепию; при этом, не доверяя лояльности нашего командования, думая, что оно будет препятствовать записи, французы повесили в лагере ящик, куда и опускались заявления о желании ехать в Совдепию.

Когда, затем, ящик был вскрыт, оказалось, что в нем находятся заявления от имени и начальника лагеря ген.-лейтенанта Фицхелаурова, и генерала Долгопятова и прочих начальствующих лиц. Мало того, были заявления и от имени начальника французского караула, лейтенанта Роман.

Как оказалось, сами же казаки, желая хоть чем-то противодействовать отправке французами людей в Совдепию, почти на верную гибель, написали эти заявления.

Запись была сорвана. Снова повесили французы ящики в лагере, но казаки уже не так охотно записывались, как под влиянием первого впечатления, многие уже успели передумать и вторично не записались.

Всего тогда из лагеря уехало 280 человек, половина из которых были ранее перешедшие на беженское положение.

Первая запись в иностранный легион не прошла. Ушло только несколько офицеров из Технического полка.

Запись в Бразилию совпала с приездом П.А.Скачкова. Как и всегда, в простых и понятных словах, он рассказал казакам об этой далекой стране; сводки и бюллетени информационного отделения Штаба Корпуса и собеседования начальников дополнили картину иЮ в результате, в Бразилию уехало со всего лагеря только 20 человек.

20 марта Кабакджу посетил Командир Донского Корпуса генерал Абрамов. Для встречи его полки были выстроены развернутым фронтом; здороваясь Комкор обходил полки. Радостно отвечали ему казаки, раскатистое ура гремело по всему фронту. Потом войска прошли церемониальным маршем под лихие звуки оркестра 18-го полка. Бойко отбивая шаг, точно заправские пехотинцы, бодро и весело казаки прошли перед Командиром Корпуса. Забыты были годы войны, кошмарные эвакуации, тоска изгнания, в эту минуту казаки точно переродились, это опять были воины, готовые снова идти в бой за старым командиром, со славою водившим их по полям Таврии.

Потом Комкор обходил расположение полков, заходил во многие землянки, интересовался казачьим бытом, разговаривал с казаками, спрашивая их о житье-бытье и для каждого казака находилось у него доброе словцо. Ура вспыхивало то там, то здесь по лагерю, это казаки встречали и провожали обходившего полки Комкора.

В час дня в театральном бараке были собраны все офицеры лагеря на беседу с Комкором. Вошел генерал Абрамов. Куда исчезла его веселость, того Комкора, который несколько минут тому назад обходил казачьи землянки, не было улыбки, это уже был старый строгий командир. В ясных, коротких, несколько отрывистых выражениях, он рассказал собравшимся о том, что французами решено распылить Армию, что для Армии наступает самая страдная пора. Он говорил, что долг каждого офицера теперь, как никогда, быть твердым, дисциплинированным, способным переносить всякие тяготы и лишения, готовым ко всяким неожиданностям; он говорил, что нужно более сплотиться, не терять воинского духа и веры в будущее, поддерживать падающих духом казаков, и что тогда никакие французские происки нам страшны не будут, что сильная армия еще нужна будет России и еще сделает свое великое дело; надо сохранить Армию. " Это, - закончил он , - зависит  от вас самих". Слова Комкора произвели очень сильное впечатление на офицеров.

Вечером в театре был спектакль-кабаре. Малороссийская труппа с большим подъемом сыграла "Москаль чаровник", а русская - пьесу  лагерного произведения на тему о масленице в Кабакдже. Пел хор, были и сольные выступления. Благодаря присутствию Комкора, театр был битком набит, а в задних рядах была прямо таки давка.

На другой день по отъезде  Комкора Кабакджа была взволнована  приказом по Корпусу о переезде на Лемнос. Многие казаки и, даже, части, как , например, пулеметная команда  одного из полков в полном составе решила бежать. Но на следующий день, как известно, приказ этот был отменен. Лагерь остался в Кабакдже.

Но несчастья уже посыпались одно за другим. В конце марта в Кабакджу приехал агент советской власти тов.Серебровский. Он набирал среди казаков рабочих на нефтяные промыслы в Баку, обещая уезжающим с ним полную амнистию; по истечении 6 месяцев обязательных работ на промыслах, по словам тов. Серебровского , казаки могли или вернуться в свои станицы, или остаться на работах. Французы, конечно, оказывали ему полное во всем содействие.

Тов. Серебровский лично ходил по лагерю и уговаривал казаков ехать в Баку. Из предосторожности, что ли, но он ходил в сопровождении французских офицеров и сам был одет в форму французского офицера.

При обходе, один из русских офицеров опознал в тов. Серебровском знакомого ему адвоката из Москвы- Моисеенко, а другой уличил его в том, что он был комиссаром в одном из южных городов России.

На обращенные к нему вопросы о его личности, тов. Серебровский односложно и высокомерно отвечал- " я с вами не разговариваю". Французы же задавали вопросы " за сколько вы нас продали? Сколько вы за нас взяли"?

Но вот раздались крики- " повесить его", " бей его, жида". Казаки стали напирать на Серебровского.

По-видимому не совсем доверяя французской охране или по горькому опыту зная, что казаки народ серьезный и шутить не любят, тов. Серебровский поспешно ретировался.

Запись не дала желаемых  результатов. Из лагеря уехало только 480 казаков.

В апреле в Кабакджу приезжал бывший министр финансов Донского правительства Шапкин. Он говорил, что партией социалистов-революционеров в Совдепии будет произведен переворот, что предполагается он в конце августа. Призывал казаков порвать с Главным командованием и следовать казачьему союзу, Дудакову, Гнилорыбову и другим его вождям. Речь эта не произвела большого впечатления на казаков, а самому Шапкину было предложено немедленно выехать из лагеря.

Вскоре лагерь посетил ген. Шарпи. К его приезду казаки подтянулись, в той надежде, что если  они произведут хорошее впечатление  на Шарпи, это еще далее отсрочит поездку на Лемнос.

На станции Шарпи был встречен почетным караулом в сто человек, в казачьей форме, при холодном оружии и с оркестром духовой музыки. На лагерном плацу генерал сделал смотр бригаде, причем особенно внимательно оматривал казачье обмундирование.

При обходе 18-го полка он обратил внимание на больщое количество Георгиевских крестов у казаков. Шарпи спрашивал кзаков за что они получили кресты и, слыша ответы "за германскую войну", горячо пожимал им руки.

Когда полк под звуки марсельезы, прошел перед ним церемониальным маршем, генерал Шарпи растрогался, порывисто бросился к ген. Фицхелаурову и, пожимая ему руки, благодарил за отличное состояние бригады, обещая принять все меры к тому, чтобы казаков не перевозили на Лемнос, обещая прислать одеял на обмундирование и муки на усиление пайка.

Со свойственной всем галлам любовью к трескучим фразам, ген. Шарпине выдержал и, между прочим, сказал казакам: "терпите казаки, скоро и над вашими головами засияет солнце".

Слова эти по-разному истолковывались казаками, но все видели в них надежду на скорое избавление от лагерной неволи.

Через несколько дней в лагерь было прислано несколько мешков муки, но одеял, как говорят, Шарпи выхлопотать не удалось.

После приезда Шарпи казаки повеселели, дышать в лагере сделалось как-то легче.Наступило успокоение.

Многие ушли на сельскохозяйственные работы, многие открыли мастерские, выделывая из консервных банок ведра, кружки, сковородки и другую хозяйственную утварь и продавая свои изделия по деревням. Открылись было курсы немецкого, французского и английского языков, на которые записалось 20 человек офицеров и казаков. Курсистами была сделана модель паровоза, со всеми мельчайшими деталями. Модель эта была  продемонстрирована в Константинополе на экзамене, причем все ездившие туда курсисты были признаны экзаменационной комиссией, собранной Донским Правительством из русских инженеров, способными исполнять обязанности машинистов на железных дорогах.

Но недолго сияло французское солнце над казачьими головами. Летом французами была произведена поверка едоков, после которой паек начали  выдавать  в размере 1100 рационов.  Между тем, с окончанием полевых работ, много казаков, не  бывших  на поверке и, поэтому, исключенных с довольствия, начали возвращаться  в лагерь. Кроме того, благодаря появившимся тогда и  все  усиливавшимся слухам о переезде в Чехословакию, в Кабакджу стали прибывать казаки и из других лагерей . Благодаря этому наличие людей в  лагере  достигло 1870 человек, то есть на 770 человек более, нежели состояло на пайке. Увеличивать количество выдаваемых рационов французы не хотели,  оставлять без пищи "лишних" также нельзя было и поэтому начальство лагеря распределяло эти  1100  рационов  между  всеми.  Паек  уменьшился;  теперь каждому выдавалось только по 1/6 хлеба в день.

Под влиянием голодовки  казаки  начали  распродавать  все,  приобретенное было, за бесценок и большинство опять осталось раздетыми и босыми. Начали партиями уходить в Константинополь,  где  поступали  на  службу  к англичанам и французам. У англичан  служили  в  обозе,  за  что  получали квартиру, довольствие, обмундирование и до 30 лир в месяц, причем  служба никаким сроком ограничена не была, так , по-крайней мере, видно  было  из писем служивших там калмыков. (Русских на службу не принимали).

Калмыки, оставшиеся в лагере, имели тесную связь со служащими у англичан, получали от них деньги, благодаря  чему  две  трети  калмыков  занимались торговлей  съестными  продуктами,  а  из  Константинополя  тюками  возили английские френчи и брюки, которые и распродавали по лагерю  и  окрестным деревням по цене от одной до трех лир.( Как говорят, сами они покупали их по 40-80 пиастров за штуку; поэтому калмыки хорошо наживались).

О службе у французов подробности неизвестны. Она была связана с  условием трехгодичного срока и поэтому уходили к ним больше от голода. Ушли, также, музыканты со всеми инструментами, которые  они,  по  слухам, продали в Константинополе.

Голодовка продолжалась до отправки казаков в Чехословакию. В октябре  была  открыта  запись  казаков-землеробов,  желающих  ехать  в Чехословакию. При записи  казакам  было  предложено  записаться  в  члены Казачьего союза и внести задаток по одной лире, а у кого есть деньги, то и целый пай- в 10 лир. Как-то были распущены слухи, что поедет только тот, кто внес деньги, полагая что для поездки необходимо вносить деньги; казаки записывались в члены  союза  и  вносили  лиры,  часто  продавая  последнюю рубашку.
14-го октября в Чехословакию было отправлено 950 человек,  то  есть  18-й полк почти целиком, за исключением 130 человек. После отправки паек увеличился до 1/3 хлеба, но голод не прекратился, так как других продуктов выдавалось очень мало. Остатки  полков  были  сведены   в   один   полк,   получивший   название Сводно-казачьего.
И без  того  нерадостное  положение  казаков  усугублялось  еще  местными жителями. Все поля, леса, проезжие  дороги  были  наполнены  разбойниками, грабившими  всех  проходивших  и  проезжавших.  Было   несколько   случаев ограбления и, даже, убийства казаков.

Немало страдали казаки и от  змей,  которые  буквально  осаждали  лагерь, забираясь,  нередко,  и  в  землянки,  причем   было   несколько   случаев смертельных змеиных укусов.  8-го декабря остаток  лагеря,  в  количестве  476  человек,  считая  всех беженцев, женщин и детей, был перевезен в Галлиполи.