Чилингир, это ставшее теперь историческим, название жалкой турецкой деревушки, затерявшейся в горах в 8 километрах к северу востоку от станции Хадем- Киой и в 85 километрах от Константинополя. Немногочисленно е население ее состоит из турок, цыган и греков. Занятия его составляют земледелие, садоводство и, главным образом, овцеводство. На одной из окраин Чилингира расположено какое-то имение, частью уже разрушенное, но с большим количеством , до десяти, овчарен. Каждая из таких овчарен представляла из себя громадный сарай, с глинобитными стенами, земляным полом и высокой черепичной крышей. Размер овчарни, в среднем, около 50 сажен длины и 15-20 сажен ширины. Окон не было. Черепица старая, частью побитая и крыши текли.

Из всего десятка сараев, загаженных на 1/4 аршина навозом, только меньшая половина была исправна, остальные же с худой крышей, с разрушенными стенами, без дверей, с выбитыми рамами окон и с сырым, зловонным, пронизывающим сквозняком. Стены во всех бараках были густо загажены скотским пометом.

Вот в эти-то овчарни, совершенно не приспособленные для жилья, и были помещены казаки. Разместились прямо на сыром навозном полу, в грязи, разместились вповалку, скученно, друг на друге. К 13/26 ноября в Чилингире сосредоточились части: штабы 3-й донской дивизии и 1-й бригады, конвойная сотня, Инженерная сотня, интендантство 1-й дивизии, Донской Гундоровский Георгиевский полк, 7, 8, и 10 Донские казачьи полки, 42-й Донской стрелковый полк, Донская учебная бригада, 1-й Донской артиллерийский дивизион, различные учреждения и заведения штаба Донского корпуса, дивизионный лазарет и 1396 беженцев, а всего 8267 человек. В бараки-овчарни набилось так тесно, что ночью трудно было вытянуть ноги, чтобы не задеть кого-либо другого.

В бараке 3-го Донского зап. батальона ( донской учебной бригады) люди помещались вместе с овцами и лошадьми.

И все-таки все не могли поместиться в бараки, и многие расположились около бараков, под навесом, а то и прямо под открытым небом. Положение их было тяжелое.

Начиналась осень. Дул холодный северо-восточный ветер, временами моросил дождь. Но казаки не растерялись и тут. Заработали лопаты, кирки, и через короткое время появились землянки, куда и поселились находившиеся под открытым небом. Материалом служили камни и доски полуразрушенных турецких строений, жерди и хворост из ближайшего леса.

В бараках тоже устраивались. Окна частью заложили, частью заклеили бумагой, отчего стало темно, но значительно теплее. Из камней и болотной травы соорудили постели. Мало-помалу появились самодельные печи, сделанные из камней и битой черепицы, с трубами из консервных банок. Правда, печи эти больше дымили, чем грели, но это объяснялось величиною бараков и несовершенством труб.

В землянках было сыро, но все-таки лучше, нежели в бараках. Поэтому казаки с первых же дней  стремились уйти из бараков и группами по несколько человек рыли отдельные землянки. Несколько семей приютили у себя турки, тепло и сочувственно относившиеся к русским.

 Не лучше обстоял вопрос и с довольствием, особенно в первые дни пребывания в Чилингире. Французское интендантство, довольствовавшее Донской корпус, было расположено на станции Хадем- Киой, находящейся, как указано выше, на расстоянии 8 километров от Чилингира и соединенной с последним грунтовой дорогой, с крутыми спусками и подъемами и с вязким глинистым грунтом. В дожди на этой дороге бывало так грязно, что она становилась непроходимою.

 Выдача продовольствия в первые дни была неорганизованна, носила случайный характер. Происходило ли это от невнимательности местного французского интендантства, или не налажено еще было дело снабжения из Константинополя, но только случалось, что по несколько дней не выдавались консервы и хлеб, или выдавались в очень незначительном количестве, или, наоборот, выдавали один какой-либо продукт в большом количестве, или же чего либо совсем не выдавали. Так, например, в первые несколько дней не давали совершенно соли. Не имея денег на покупку ее, казаки варили пищу без соли. "Вот дело то- говорили они- по морю плыли, так морскую воду пили, соленую; а здесь соли хоть бы щепоточку достать, не соля едим".

 В холодных навозных овчарнях, или в землянках, покрытые вшами, голодные казаки терпели большую нужду и за бесценок продавали туркам и спекулянтам свои вещи. На вырученные деньги покупали кукурузной муки, варили мамалыгу, которой и насыщались Вот так у французов гостей принимают- иронизировали они, вспоминая инцидент с французским офицером на пристани Серкеджи, при высадке из пароходов.

 Дело было так: высадились  части 3-й дивизии и расположились под навесом на набережной. Через некоторое время к высадившимся подошел юркий французский офицерик с переводчиком и обратился к казакам с речью на французском языке. Речь переводилась тут же на русский язык. Содержание сводилось к следующему: " русские, вы честно исполнили свой долг; вам временно пришлось покинуть родную страну; вы были союзниками Франции в минувшей войне и Франция не забыла это; она поможет вам; каждый из вас получит кров и пищу; вы отдохнете от войны; теперь вы в гостях у Франции". Кажется, такая же речь была сказана и казакам 1-й и 2-й дивизий. Могучее ура было ему ответом. Казаки повеселели. Послышались шутки, смех, одобрительные замечания по адресу французов. И вот теперь, в Чилингире, казаки вспомнили эти слова.

 Выдача и доставка продовольствия постепенно налаживалась, но продовольствие выдавалось в таком незначительном количестве, что это было совершенно недостаточно для насыщения взрослого здорового человека. так называемый французский паек первоначально состоял из 200 г галет, 200 г хлеба, 60 г сушеных овощей, 20 г сахару, 8 г кофе, 20 г соли, 20 г жиров, 3 г чаю, 150 г мяса, 100 г консервов, 400 г угля для варки пищи и 25 г дерева для растопки угля. Это все должно было выдаваться на одного человека в сутки. Больным хлеба и консервов не выдавалось, а взамен этого выдавали 500 г галет и 300 г мяса.

 Но и этот паек не попадал полностью в казачьи желудки. Прежде всего, французы систематически не додавали сполна всего полагающегося довольствия. Случалось, что недодача  доходила до одной трети всех выдаваемых продуктов. Это приняло характер постоянного явления, причем французский интендант , лейтенант Фуссо, без объяснения причин, требовал от приемщиков или принимать то, что он выдавал, или же совсем не принимать продуктов. Решиться на последнее приемщики не могли, так как это значило оставить голодным весь лагерь, поэтому и принимали то, что выдавалось. Тем не менее, в накладных, Фуссо заставлял приемщиков расписываться в получении всех причитающихся продуктов.

Такое поведение лейтенанта Фуссо вынудило, наконец, наше Командование донести об этом Главнокомандующему для дальнейшего сообщения французскому Командованию, но к каким либо положительным результатам это не привело.

Доставка в Чилингир продовольствия производилось самими казаками, частью на руках, частью на нанимаемых для сего обывательских подводах. Но и в пути продукты подвергались расхищению. Трудно было удержаться голодному казаку не " ущипнуть" куска от переносимого хлеба, или не спрятать в карман банку консервов. А так как за переноской продуктов отряжалось большое количество казаков, то и утечка продуктов была большая. Это вызвало строгие меры со стороны Командира Корпуса, приказавшего посылать для сопровождения продуктов особый наряд казаков при офицере, ответственных за их целость. Казаки эти были снабжены плетями и обязаны были тут же,на месте, пороть всякого, замеченного в хищении продуктов. Эта мера сразу же привела к желательным результатам и хищение значительно сократилось.

Но это продолжалось недолго. Французы начали перевозить продукты своими средствами, на своих лошадях и под своею охраною. И снова возобновились хищения. Французские солдаты сбрасывали в пути в придорожные кусты и канавы хлеб, банки с консервами, сахар, жиры, вообще - все, что можно было, сдавали в Чилингир доставленные продукты по системе лейтенанта Фуссо, то есть наличными, не считаясь с количеством, обозначенным в накладных, и, возвращаясь в Хадэм-Киой, забирали обратно сброшенные продукты, которые обращали в свою пользу. Ни протесты сопровождавших продуктовые транспорты казаков, ни донесения нашего Командования французским властям, также  как и в деле лейтенанта Фуссо, не привели ни к чему.

Выдаваемые продукты далеко не всегда бывали свежего качества. Спрошь и рядом случалось, что хлеб был цвелый, в галетах попадались черви и консервы были гнилые, в пробитых банках. Если приемщики вовремя замечали эти дефекты, французы обменивали порченые продукты на свежие или обещали додать впоследствии недостающие продукты, хотя, впрочем, обещания эти не всегда исполнялись. Бывало, также, что порченых продуктов, цвелого хлеба или червивых галет выдавалось такое  количество, что приемщикам оставалось одно из двух, или принимать продукты в том виде, в каком они выдавались, т.е. порчеными, или же не принимать вовсе. Выдаваемая зелень почти всегда была наполовину порченой.

Через некоторое время паек был несколько изменен. Галеты заменили хлебом, которого выдавали по 455 граммов на человека в сутки, вместо мяса давали по 200г консервов, вместо зелени и сушеных овощей начали выдавать по 80г фасоли или чечевицы и по 25г бульона в кубиках.

В дурную дождливую погоду, ввиду непроходимости дороги, доставка продуктов сильно затруднялась, так как на каждую лошадь клалось вдвое, даже втрое меньше того, что она везла в сухую погоду, да и с этой-то кладью транспорты нередко застревали в глинистой грязи. Часть непогруженных продуктов оставалась на станции, в распоряжении русского интендантства, и отправлялась в Чилингир при первом благоприятном случае. На просьбы же снарядить лишнюю подводу, французы неизменно отвечали отказом. Плохо тогда приходилось чилингирцам. Случалось, что один хлеб в 1000 граммов делился на 12 человек; на столько же делилась и банка консервов.

Пищу готовили самостоятельно, группами по несколько человек, в котелках, в ведрах и консервных банках. Отпущенных французами полевых кухонь не хватало даже для кипячения воды. Готовили на кострах, в специально отведенном для этого месте, около бараков. Топливом служили: колючка, хворост и дрова из ближайшего леса, расположенного в 4-5 километрах от лагеря. В лес ходили командами.

Рано утром собирались эти команды в указанное место, обыкновенно у барака Гундоровского полка, где назначался старший над командами, после чего все, сопровождаемые конными французами, шли в лес. За неимением топоров, дрова приходилось рубить шашаками. Из лесу, обыкновенно, возвращались около 4-х часов дня, неся на себе вязанки хвороста и колючки.

Хождение за дровами считалось одним из самых тяжелых нарядов, так как большинство казаков имело рваную обувь, а ходить приходилось во всякую погоду, в снег и грязь, по проселочной тропинке, часто идущей через болота и горные потоки, вздувшиеся от дождей; помимо того, рубка и носка дров за несколько килиметров была тяжелым, почти непосильным бременем для истомленных недоеданием казаков.

Много времени уходило на приготовление пищи. Сырые дрова горели слабо, пища варилась медленно. Ранним утром, днем и вечером, до темноты, плохо одетые, пронизываемые холодным ветром, часто под дождем, возились казаки у костров.

Воду брали из колодцев-фонтанов, расположенных в деревне Чилингир, а также из ручья одноименного названия, протекавшего внизу, у деревни. Но так как в этом ручье, который был единственным, мыли белье, то брать воду из него было строжайше воспрещено. Правда, запрещение это не исполнялось казаками, которые зачастую пили воду из ручья, да еще вдобавок сырую. Конечно это вело к заболеваниям, которые и без того принимали массовый характер, благодаря антисанитарному состоянию лагеря.

Действительно, санитарные условия жизни в Чилингире были ужасны во всех отношениях, начиная с помещений. Громадные холодные бараки-овчарни, полутемные, с сырым навозным полом, со сквозняками и худой кровлей, даже в отдаленной степени не напоминали жилье. Бараки не отапливались, печей почти не было. В дождь и непогоду казаки почти все время ходили мокрые, так как обсушиться было негде. Спали вповалку на земляном полу, тесно прижавшись друг к другу.

Вши буквально поедали казаков. Горячей воды не было и белье приходилось стирать, как было сказано выше, в протекавшем около деревни ручье. Вшей такая стирка, конечно, не уничтожала. Да и в ручье то стирать приходилось редко, так как мыла купить казакам было не на что, а французы выдавали 1кг на 25 человек в месяц.

В темном бараке искать вшей было нельзя, вне барака - не позволяла погода. Зато в те дни, когда переставали дождь и ветер и теплое южное солнце пригревало землю, большая часть населения выходила за ручей, на горку, где был разбит тутовый или шелковичный сад, раздевались и ожесточенно начинали  истреблять вшей.

Оригинальную картину представляла тогда собою эта горка за лагерем. Розовели, голубели, краснели, пестрели в ярких лучах южного солнца развешанные по деревьям тысячи казачьих рубашек и исподников, а обладатели их, голые сидели под деревьями  и сосредоточенно выискивали вшей, греясь на солнце. Но редко перепадали теплые солнечные дни, а впоследствии турки совсем запретили ходить в сад, ссылаясь на то, что казаки портят деревья. Да и охота не надолго избавляла от вшей. В первую же ночь они появлялись чуть ли не в большем количестве.

-Вши у нас лавами ходят - острили казаки, и это было близко к правде.

В дождь крыши протекали и на полу образовывались лужи.

Первые несколько недель отхожих мест не было и казаки испражнялись кому где заблагорассудится. Все закоулки, проходы, площадки около бараков, все это было обильно покрыто человеческими экскрементами. В лагере носилось зловоние. Позже вырыли особые отхожие места с канавами, но казаки, особенно по ночам, все еще продолжали ходить куда попало.

Кроме того, местность, где был расположен лагерь, отличалось крайне нездоровым характером. Во время Великой войны в Чилингире были размещены военно пленные, занятые постройкой шоссе Адрианополь-Константинополь и, как говорят, много их погибло от малярии и дизентерии.

Начались заболевания и среди казаков. К сожалению, нет точных сведений о ходе заболеваемости в Чилингире за ноябрь-декабрь месяцы, но она была очень велика. Оборудованный в одном из сараев лазарет был переполнен простудными и малярийными больными. Тяжелых больных отправляли в Корпусной лазарет на станцию Хадем-Киой. Обыкновенно французский транспорт, привозивший продукты, забирал  из Чилингира тяжело больных и доставлял их на станцию. Это было изо дня в день.

В довершение всего пришла в Чилингир страшная гостья - холера. 8-го декабря, в числе больных попавших в этот день в госпиталь, оказалось шесть подозрительных по холере. 9-го, 10-го, опять оказались подобные заболевания.

Вот что доносил об этом дивизионный врач в рапорте от 10-го декабря за N 145/c.:"Доношу, что по сие время в лагере Чилингир было 18 случаев заболеваний, подозрительных по холере, из них 7 смертных. Для заразных больных отведен отдельный сарай, который приспособляется, и туда сегодня будут  переведены все подозрительные. Ввиду скученности населения лагеря нет возможности правильно вести надзор за заболевающими вовремя их выделять. Нет дезинфекционных средств. Кухонь в лагере недостаточно и совершенно нет кипятильников. Нет дров и угля, почему запретить пользование сырой водой невозможно. Нет печей, почему люди при настоящей сырой погоде не высыхают, что предрасполагает к заболеваниям. Недостаточно материала, чтобы заделать дыры в окнах и крышах. Если все это останется в прежнем виде, эпидемия примет массовый характер. Донврач 3 статский советник А.Степанковский."

Рапорт этот является ценным историческим документом, показывающим, в какой тяжелой обстановке находились казаки в Чилингире и при каких жизненных условиях появилась холера.

К сожалению этим дело не окончилось. На 21 декабря было уже 87 заболеваний, из которых 41 закончилось смертью, на 25 декабря - 90 заболеваний, с 45 смертными случаями; к январю было 97 случаев заболеваний, из них 48 со смертным исходом. В январе уже новых заболеваний не наблюдалось.

С первых же дней появления в лагере холерных заболеваний к ликвидации эпидемии были приняты энергичные меры. В лагере были поставлены особые дневальные, наблюдавшие, чтобы казаки ходили только в отхожие места. Канавы отхожих мест чаще поливались известью и зарывались. Всем находившимся в лагере, поголовно, была сделана противохолерная прививка. Наконец, над лагерем французами был установлен строгий карантин. Весь лагерь был оцеплен двойным кольцом постов, никого не пропускавших ни в лагерь, ни из лагеря. Внутреннее кольцо составляли русские посты, внешнее - конные французы.

Это было самое тяжелое время в жизни Чилингира. Оторванные от всего мира, среди диких и унылых гор, в зараженном лагере, точно в тюрьме, охраняемые чуждыми и враждебно настроенными французами, голодные, казаки начали падать духом. Бывшая раньше крепкою уверенность в том, что весною снова вернемся на родину, и не поодиночке, с поджатыми хвостом, точно побитые собаки, а всеми, армией, с оружием в руках, уверенность эта поколебалась.

И казаки стали тосковать. Глубокая и жгучая тоска, тоска по родине, все больше и больше охватывала их. По тихому Дону, по привольным степям, по женам и детям тужили они. И сами себя обманывали, стараясь забыть и стушевать этими воспоминаниями стоявших за ними большевиков.

А из Совдепии приходили нерадостные вести. О голоде, о расстрелах, грабежах, о разных карательных отрядах и экспедициях и об усилении советской власти.

Конечно, это не могло не отразится на казачьей психологии и казаки  всячески реагировали на это. Самые фантастические слухи ходили по лагерю. Наиболее малодушные, наиболее упавшие духом казаки начинали понемногу мириться со своим положением.-"Надо ехать в Россию-говорили они- всех большевики не перестреляют, а может быть и никого расстреливать не будут. Тоже, ведь, люди. Да и мы то по мирному вернемся".-Они говорили, что Германия опять хочет воевать, что для этого она заключила союз с большевиками, что союзники теперь безусловно будут разбиты и что "тогда нам все равно капут". Говорили, что "французы выпрашивают для нас автономию".

Такому настроению немало способствовало следующее обстоятельство: как то вечером, в декабре, комендант лагеря ген.-м. Курбатов собрал казаков для беседы по текущему моменту и для об'яснения волнующих их вопросов. Естественно, зашел разговор о Совдепии. И вот генерал Курбатов, между прочим, сказал, что весною, вероятно, будет возможность вернуться на родину тем, кому это можно, кто ничего особенного не сделал большевикам, и что уже ведутся переговоры в этом направлении. При этом, вскользь, намекалось на участие в этих переговорах Франции. Это выступление еще более подорвало бодрость духа и веру в будущее у многих казаков и число примирившихся, желающих ехать на родину, значительно возросло.

Но было и противоположное течение, непримиримое, казаков, решивших до конца бороться с большевиками. И слухи среди них ходили другие, радостные. Говорили о том, что в Совдепии всюду восстания, что атаман Струк (бывший полковник) занял Киев, что генерал Секретев почти очистил Донскую область от большевиков и держит фронт по линии Лиски-Чертково-Миллерово, что нужно идти на поддержку и что скоро будет мобилизация. Опять говорили о той же Германии, которая тайно снаряжает оккупационную армию в Россию, в которую кроме нашей армии, войдут еще 10 германских корпусов. Некоторые, наоборот, базировались на французов. Были сторонники и американцев и японцев. Говорили, что советская власть трещит и скоро падет, и что ждать этого осталось недолго. Такие казаки решили до конца разделить судьбу армии и оставаться в ее рядах.

Третье, промежуточное, течение людей колеблющихся. Им и в Совдепию ехать не хотелось и жить в лагере было тяжело, невыносимо. Эти бежали. Бежали часто без определенной цели, куда бы то ни было, лишь бы только вырваться из лагеря. Все равно здесь перемрем все, как мухи, от голода, холеры и разных болезней, а то быть может живы как нибудь останемся,-рассуждали такие беглецы. Многие бежали в Грецию на работы, в Болгарию, о которой ходили самые утешительные слухи, а некоторые хотели пробраться  и дальше на север, в Румынию, с тайной мыслью попасть, затем, незаметно в Совдепию. Бежали и в одиночку, и партиями. Без знания местности и без какого-либо определенного плана. Иногда доставали себе и проводников.

Есть данные предполагать, что по окрестным деревням, вблизи лагерей, жили группы подозрительных лиц, возможно-большевистских агентов. Они, под видом проводников являлись в лагери, вели пропаганду, склоняли казаков к бегству из армии и тут же, называясь проводниками, уводили значительные группы казаков.

Судьба бежавших неизвестна. Безусловно, некоторые из них попали и в Грецию, и в Болгарию, но много, много рассеялось и погибло в пути от голода и разбойников, очень многочисленных в тех местах, многие, поскитавшись, истощенные, оборванные, ограбленные и, зачастую, избитые и, даже ,раненые, возвращались обратно в лагерь.

Вот один из бесчисленных примеров такого бегства:29-го ноября, в окрестностях Чилингира, французами была подобрана группа казаков с офицерами, совершенно выбившихся из сил (Пр.Дон.к.от30/X). Они об'яснили, что хотели пробраться в Болгарию, но не зная дороги, заблудились, не имея пищи, выбились из сил настолько, что не могли больше двигаться; что бежать они решились вследствие тяжелых условий жизни в лагере, и что бежать их окончательно уговорил какой-то проводник, скрывшийся от них в первые же дни пути.

И все-таки, несмотря ни на что, случаи бегства все учащались и учащались. Особенно много стало бежать, когда перед казаками встала необходимость ехать на Лемнос, который представлялся им чем то страшным, концом всего, могилой.

Но бежать решались сравнительно немногие. Только люди смелые, готовые ко всяким случайностям, решались на бегство. Большинство выжидало и настроение их вылилось естественным путем при записях и отправках  в Бразилию, Совдепию и французский иностранный легион. Подробно об этих записях будет сказано в особой главе настоящего очерка, здесь же можно заметить, что количество уехавших в Совдепию , записавшихся в иностранный легион или Бразилию, стояло в прямой зависимости от условий жизни в лагере. Чем они тяжелее, тем больше уезжало и записывалось. Конечно, Чилингир здесь стоял на первом месте. Так из 3300 казаков, уехавших 13-го февраля в Совдепию, на долю Чилингира 1100 казаков, из Санджак-Тепе уехало 1357 человек и 24 человека из Хадем-Киой. Когда открылась запись в Бразилию, то в Чилингире в первые же дни записалось 700 человек.

Монотонно и однообразнно проходила жизнь в Чилингирее. Вот распорядок лагерного дня:6 часов утра...-Вставай!... проносилось из края в край по темным баракам. Бараки оживали. Одно за другим открывались окна. Их от холода закрывали на ночь плетеными из прутьев щитами и соломой. В бараках становилось несколько светлее. В окна врывался слабый утренний полусвет, а с ним вместе сырой и холодный ветер.

Медленно вставали казаки. Шум увеличивался. Говор, крики, кашель, глубокий, затяжной, злой, чилингирский; здесь большинство кашляло. Свертывались жалкие подстилки из болотной травы; там, где спали, днем надо было ходить.-Раздатчики за продуктами!

Продукты выдавались из интендантского склада, находившегося на горе, у дороги, при въезде в деревню. Французский продуктовый транспорт приходил в Чилингир обыкновенно часа в 2-3 дня. Продукты сгружались в особый сарай и на следующее утро уже выдавалось в части. С 6 утра, а то и раньше, с жестянками и чувалами раздатчики уже толпились у склада. Продукты в части выдавались по очереди, по времени прибытия к складу раздатчиков. Поэтому, вопросом самолюбия для каждого из них являлось прибыть как можно раньше.

В начале восьмого продукты попадали в части. Начиналась первая дележка по сотням. Для дележки продуктов в каждом полку было отведено особое место у барака, под навесом. Тут же сотенные раздатчики передавали продукты взводным раздатчикам. Эта дележка была уже сложнее, хлопотливее. То и дело слышалось сакраментальное "кому?". Дальнейшее уже происходило в бараке. Самая хлопотливая, самая сложная, самая трудная дележка. Продукты делили на два человека, на три, на пять, семь и так далее, по числу человек в группе.

Казаки, для удобства приготовления пищи, готовили группами по несколько человек. Обыкновенно более 7 человек в группе не бывало. Это объяснялось вместимостью ведра, по казачьи:-"как раз на семерых".

Раскладывали продукты по кучкам тщательно, чуть ли не до единого зернышка фасоли или чечевицы. И тут то выступало знаменитое лагерное "кому"? Многоголосое, оно носилось по всем баракам, по всему лагерю, неизбежное, ибо без него казаку никак нельзя было обойтись.

Обычно давали два хлеба на 5 человек. Понятно, трудно было делить их на равные части. К тому же бывали не одинаковой величины, попадались и цвелые и раскрошенные. И тут "кому"? решало все. Хлеб делили на равные доли. Один казак отвертывался к нему спиной, другой прикасался к кускам рукой и спрашивал -"кому"? Отвернувшийся называл фамилии казаков своей группы и хлеб разбирался. Без спора, полюбовно.

-Кому?кому?кому?-неслось со всех сторон по бараку,- "мин, табе, Митрию, Ягору, Взводному, ахвицерьям" слышалось ответное.

Между тем с раннего утра уже дыммились костры, кипятилась вода. Начиналось чаепитие. Медленное. Пили не спеша. стараясь как можно дольше продлить это удовольствие. Потом начиналась уборка бараков, площадок перед бараками, отхожих мест. В 11 часов начинались занятия. Строевые - на воздухе, в хорошую погоду, словесные - в помещении, в дурную погоду.

Эти занятия благотворно влияли на казаков, и как гимнастика, и как средство, поддерживающее воинский дух и не дающее казакам опускаться. В первые дни введения занятий казаки отнеслись к ним недоброжелательно, ворчали и неохотно выходили из бараков по команде- "выходи на занятия", но потом стали заниматься с видимым удовольствием,. Впрочем, надо заметить что к словесным занятиям, поскольку они не являлись чтением газет или беседами по текущему моменту, все время относились холодно.

В 12.00 занятия кончались. Опять дымили костры и казаки хлопотали с варкой обеда.

Любопытно меню казачьих обедов. Чтобы хоть как-нибудь скрасить опостылевшие фасоль и чечевицу, казаки придумывали всевозможнейшие блюда. Конечно, основным блюдом был суп из фасоли или чечевицы, или лапша, голушки, размазня из муки, все это с консервами,но были и деликатесы, пирожки, котлеты, были и диковинные, специально чилингирские блюда. Так, например, в Гундоровском и седьмом казачьих полках был в большом ходу "соус". Приготовляли его таким образом: в кипящую воду засыпали кофе;(французы выдавали кофе; пить его казаки не любили, по видимому из-за недостатка сахара; поэтому командование ходатайствовало перед французами о замене кофе чаем, что и было впоследствии сделано, но, пока что, казаки нашли своеобразное применение кофе); потом туда клали консервы, сдабривали жиром, и соус готов. Некоторые, особенно уж тонкие гастрономы, клали в этот соус и подболтку из муки.

Но ко всему этому надо добавить, что все-таки казаки не наедались. Недостачу эту нельзя было компенсировать и хлебом, так как его тоже выдавалось очень мало.

После обеда происходило мытье белья, уборка площадок перед бараками , постройка землянок и другие хозяйственные работы. Варили чай, которого ввиду холодной погоды, пили большое количество. Так продолжалось до 7 часов.

В 7 - зоря и молитва. В дурную погоду - в бараках, в хорошую - на воздухе, перед бараками.

Звонко разносилось по окрестным горам " зоря" и широко, плавно и стройно лилось из тысяч казачьих грудей молитва и гимн "Всколыхнулся, взволновался православный тихий Дон".

Быстро проходил короткий вечер. Кое-где по площадкам еще догорали костры. к девяти уже все кончалось. Лагерь засыпал.

Так продолжалось изо дня в день.

Некоторое разнообразие в жизни лагеря вносила "толкучка". Сюда сходились со всех бараков и знакомых повидеть, и "новости "узнать, и спустить что-либо. Девяносто девять сотых всех "новостей" безусловно исходило от толкучки, большая чать вещей спускалась там же.

С раннего утра уже толпился народ на площади в деревне, немного пониже интендантских складов. С сапогам, штанами, бельем, часами и прочими вещами в руках, а некоторые и так, без всего. Тут же раскладывали рядами свои незатейливые товары- хлеб, табак, спички, бумагу,и тому подобное- новоявленные торговцы- казаки, главным образом - из беженцев. По толкучке шныряли скупщики, турки, греки и свои же русские, беженцы-спекулянты, за бесценок скупавшие у казаков их вещи и сплавлявшие их в Константинополь. Сделки шли широким темпом. В руки скупщиков попадало много казачьего добра.

Тщетны были мероприятия начальства прекратить это ограбление казаков, голодный желудок настойчиво требовал свое и казаки "загоняли" и "загоняли" все, что имели, чтобы на вырученные деньги купить хлеба, мамалыги или еще чего-либо съестного.

Вот выдержка из приказа Донскому от 3-го декабря за N 5: "в районе лагерей и станции Хадем-Киой идет постыдная продажа казаками казачьего обмундирования, белья, обуви. Продают или меняют шинели, фуфайки, ботинки,- все то, в чем такая вопиющая нужда у честных благородных казаков, а через неделю негодяй, продавший вторую смену белья, заявляет мне, что ему не во что переодеться, что он раздет и обездолен. Я караю военно-полевым судомтех, кто пойман на месте продажи казенного имущества. но я бессилен бороться с тайной продажей, которую могут прекратить сами казаки, понимающие, что при таком хищении казенного имущества, мы всегда будем босы и голы. И продает, в большинстве, молокосос 1918-1922 года, обыновенно окольными путями избежавший обязательной службы в постоянной армии и потому выросший без всякой школы и внутреннего духовного воспитания. К Вам, отцы, славные честные казаки, обращаюсь я  за помощью в борьбе с постыдной продажей казенного обмундирования и белья. Помогите своим отеческим внушением малому, свихнувшемуся с честной дороги казаку. Заставьте его быть таким же честным, как Вы; а ежели не слушает слова, то карайте преданием суду. Я приказываю всех шатающихся по рынку и улицам Хадем-Киой казаков и солдат с предметами казенного обмундирования, белья и обуви в руках, арестовывать, а казенные вещи отбирать для передачи действительно неимущим".

Начальство лагеря в свою очередь принимало меры- разгоняло толкучки, арестовывало продавцов и скупщиков, отбирало продаваемое казенное обмундирование, но это, опять таки, не приводило к желаемым результатам. Разогнанные в одном месте, толкучка собиралась в другом, или было еще хуже: скупщики ходили по баракам и скупали вещи. Тут вещи продавались буквально за бесценок. На толкучке все-таки устанавливалась известная рыночная цена, здесь же она всецело зависила от жадности скупщика и твердости казака, но, в общем то, цена была крайне низкая. Так, например, дамские золотые часы продавали за 1-2 лиры, браслеты, серьги, золотые броши и обручальные кольца- по 40-50 пиастров.

Большую роль в жизни лагеря, в частности, толкучки, как это уже было сказано, играли беженцы. Беженцы, надо правду сказать, являлись бичом строевых частей. Ушедшие из армии, не связанные дисциплиной, они опустились. Грязные, неряшливо одетые, они всем своим видом показывали, что теперь они люди независимые. Обычную работу по наряду, по уборке лагеря и бараков они исполняли кое-как, нехотя, зачастую с ругательствовами и всегда с длинными рассуждениями о том, что им это делать не полагается, что начальство строевое совершает над ними насилие и что они ему "теперь не подчинены". Безусловно, беженцы действовали деморализующе на строевые части и чтобы избежать этого, Командование всячески старалось отделить их от строевых частей и сконцентрировать в особых лагерях.

Откуда же появились эти беженцы? Состав их был необычайно пестрый. Прежде всего, здесь были гражданские беженцы. Как указано в начале этого очерка, в районе Константинополя было высажено 6515 человек гражданких беженцев-донцов. Часть их была отправлена  в славянские страны, часть рассеяна в районе Константинополя, а часть- 1880 человек попала в лагери района Чаталджи, причем на Чилингир приходилось первоначально 1396 беженцев гражданских лиц, женщин, стариков, инвалидов и детей.

С первых же дней это число начало быстро увеличиваться. 30-го ноября по Донскому корпусу был объявлен приказ Главнокомандующего от 21 ноября за N 4185, по которому целый ряд воинских чинов, не получивших штатных назначений, а также все имевшие категории 3-го и 4-го разрядов, переводились на беженское положение. При штабах дивизий и при сборных командах от управлений и учреждений, не входивших в состав дивизий , учреждены были особые комиссии по переводу на беженское положение. Эти же комиссии производили медицинское освидетельствование лиц, желающих по состоянию своего здоровья перейти на это положение. В последующее время много воинских чинов переводилось на беженское положение по усмотрению начальства за антидисциплинарное поведение и за проступки, не совместимые с воинским званием.

В отношении общего управления лагерем беженцы подчинялись военному начальству, для внутреннего же управления были образованы выборные комитеты в составе 3-5 человек. Но особенным авторитетом эти комитеты не  пользовались и все-таки единственным регулирующим и сдерживающим началом являлась военная власть.

Отделение беженцев от строевых частей началось с первых же дней расселения по лагерям. В частности из Чилингира в Хадем-киой уже с декабря начали переселять семейных беженцев. Этому переселению помешала вспыхнувшая в Чилингире холерная эпидемия и установление в связи с этим 15-го декабря карантина, так что успело переселиться очень незначительное число беженцев. В середине января, числа 15-17-го из лагеря Санджак-Тепе убыла на о.Лемнос часть находившихся там строевых частей и на о.Халки и в другие лагеря в районе Константинополя часть беженцев. К тому времени карантин был снят. На место уехавших была переселена из Чилингира часть строевых частей и почти все беженцы, так что в Чилингире их осталось всего лишь несколько сот человек, а всего в лагере к тому времени осталось около 4000 человек.

Жизнь в лагере пошла несколько лучше. Не было уже той скученности, какая наблюдалась в первые дни. В бараках большинство казаков построило себе ложе из камней, хвороста и болотной травы, очень много казаков переселилось в землянки. Вообще казаки обжились, обстроились, пообзавелись хозяйством. Жизнь постепенно налаживалась. С отходом беженцев сократилась и толкучка. Но по прежнему однообразно проходили дни, по прежнему было нудно и тоскливо.

Лишь изредка нарушалось обычное течение лагерной жизни.

В первых числах декабря в Чилингир приехал уполномоченный В.С.Г.Зеллер. Это было в самое тяжелое время жизни лагеря. Приезд Зеллера несколько приободрил казаков, показал им, что армия не брошена на произвол судьбы, не предоставлена самой себе, а что о ней заботятся и широкие общественные круги.

В январе в Чилингире пошли упорные слухи о близком приезде Атамана. К этому готовились. Начисто выскребались площадки перед бараками, убирались бараки, казаки приводили в порядок одежду, чинили, штопали, чистили шашки.

Лица заметно повеселели. Как будто исчезла ленивая апатия ко всему, движения стали быстрыми, уверенными, вид бодрый. Приезд Атамана оживил казаков. Опять проснулись и с новой силой заговорили надежды на возвращение на родину. Повеяло Доном.

3-го января была репетиция парада. Все полки дивизии, в новых однообразных белых погонах были выведены в поле, за деревню. Командовал генерал Гусельщиков. Не узнать было казаков. Это уже были не полуголодные беженцы, влачащие жалкое существование в грязных и темных бараках, это были воины, крепкие духом и сильные волей, воскресшие чудо-богатыри, готовые снова пойти на подвиг, в бой, по зову своего Атамана.

Вечером 4-го по лагерю разнеслась весть- Атаман приехал. Немного позже по полкам было разослано приказание по дивизии о приезде Атамана, о встрече его и о параде.

Около  8.00 5-го января полки шпалерами были выстроены на лугу, вдоль дороги в Хадем-Киой. Казаки подтянулись. Все в белых однообразных погонах, они производили хорошее впечатление. На левом фланге, в конном строю, с саблями на-голо, поместился эскадрон сенегальцев.

Медленно тянулось время, томительно было ожидание. А вдруг не приедет? А что если французы не пустят?- проносилось в голове у каждого. Об этом же были разговоры и накануне. Наконец, высланный на бугорок, казак дал сигнал. Атаман едет. - Сми-и-и-р-но!...- пронеслось по полкам. Все застыло, замерло.

Вот из-за ближайшего перевала дороги показалась группа всадников. Ехали рысью. Ближе. Уже видны лица. Впереди Атаман, с ним вместе- Командир Корпуса.-Ура-а, ур-ра,ур-ра-а, пронеслось по рядам. С неизменной приветливой улыбкой Атаман, здороваясь, объезжал полки. Могучее ура неслось ему вслед, вспыхивая то там, то здесь с новой силой.

Дождались казаки своего Атамана, увидели своего Корпусного Командира, которых, как ходили слухи, до сего времени к ним французы не пускали, и вся радость их выливалась в несмолкаемом, бесконечном ура. Даже французам что-то скомандовал их капрал (офицер сопровождал Атамана) и они взяли сабли на-караул.

Парада не было. Атаман приказал загнуть фланги и казаки тесным кольцом  обступили его. Атаман обратился к ним с речью. Он говорил о тяжелом положении Армии, об отношении французов, о том, что главной заботой его - Атамана и высшего командования является переселение Армии в родственные нам славянские страны, говорил о внутреннем положении России, призывал не терять духа и верить в будущее и доверять начальникам. Казаки и офицеры обратились к нему с многочисленными вопросами и Атаман просто и внятно отвечал каждому.

Невольно зашла речь на волновавшую всех тогда тему- о Лемносе, или, как казаки называли его - о.Ломонос. Атаман сказал, что есть два выхода: или подчиниться французами ехать на Лемнос, или отказаться от поездки. При первом решении ждет неведомая и, во всяком случае, несладкая жизнь на острове, во втором - острый конфликт с французами.-"Конечно,говорил Атаман, силою вас французы не могут повезти на остров, особенно если мы будем крепки и сплочены; возможно, что с целью понудить вас подчиниться им, они перестанут вас кормить; хотя я не допускаю возможности, что французы совсем перестанут кормить тысячи людей, думаю, что только несколько дней вероятно не будут выдавать продовольствия, но нужно будет выдержать это и мы можем остаться на материке; главное, это в том, насколько мы будем крепки и сплочены." В ответ казаки единогласно заявили, что они готовы на что угодно, даже на голодовку или поездку на Лемнос - как им укажет Атаман и начальство.

Вскоре Атаман простился с казаками и уехал. Возбужденные, на тысячу ладов толкуя слова Атамана, казаки разошлись по баракам и принялись за обыденные занятия.

К месту заметить, что приезд Атамана в Чилингир был чуть ли не в первый день снятия карантина и что много было разговоров и трений с французами, прежде чем они разрешили Атаману поездку в Чилингир.

21 января, вечером, когда уже большинство спало, Чилингир был разбужен криками - пожар, пожар!

В те дни стояла холодная погода,выпал снег, был мороз, дул резкий северо-восточный ветер. Казаки усиленно топили самодельные печи, около которых и грелись. И вот от одной из таких печей, от несовершенства дымовой трубы, сделанной из консервных банок, загорелась балка в бараке, занятомбеженцами. На это вовремя не обратили внимания и, раздуваемое ветром, пламя быстро охватило большую часть крыши.

Большинство беженцев в бараке, как было сказано, уже спали. Полураздетые, выскакивали казаки на мороз, в окна выбрасывались вещи. Из соседних бараков также начали выбираться. Скоро к месту пожара собрался весь лагерь.

Водохранилищ на случай пожара не было. Воды была далеко, ведер недостаточно и заливать огонь было нечем. Единственно, что можно было сделать, это разбирать горящую крышу. В каких-нибудь полчаса от барака остались  остались только стены.

Большое оживление вносили в жизнь лагеря запись в Совдепию и Бразилию. Казаки в эти дни забывали свои обыденные хлопоты, собирались кучками и на все лады обсуждали - ехать или не ехать, записываться или не записываться.

По снятии карантина информационным отделением Штаба Донского Корпуса в полках были открыты библиотеки-читальни, куда постоянно доставлялись свежие газеты и журналы. Целыми днями толпились казаки в читальнях, тут же шумно делясь впечатлениями о прочитанных новостях. Устраивались лекции, доклады, но благодаря не совсем удачному подбору тем, посещались они казаками слабо; посетителями их, главным образом, были офицеры.

В средних числах января в Чилингире открылась дивизионная лавка, что значительно сократило аппетиты местных спекулянтов. Товар для этой лавки, как и для всех, вообще, лавок в лагерях Донского корпуса, был выдан Отделом Снабжения Р.А., с тем, чтобы вырученные за продажу деньги обращались на покупку нового товара и на обороты лавок. Продавцами были назначенные для этого офицеры по одному от каждого полка. Лавка вызвала большое сочувствие у обитателей лагеря и с раннего утра и до поздней ночи около нее стояла длинная очередь.

С весной в Чилингир пришло приказание ехать на Лемнос. 20-го марта уже начались сборы. Весь день 21-го прошел в хлопотах. Разбирались землянки. Все деревянное из них извлекалось. Казаки, зная о недостатках топлива на Лемносе, забирали с собой все, что только могло служить топливом. Все, до самодельной посуды из консервных банок, включительно, увязывалось, все это тащилось на Лемнос.

Вечером все тяжелые вещи, женщины и те, кто не мог идти пешком до станции, были отправлены в Хадем-Киой. Беженцы еще заранее были переведены в лагерь Санджак-Тепе. Многие совсем не спали в эту ночь. Вскоре после полуночи по всему лагерю зажглись костры, казаки варили пищу- последний раз в Чилингире. Рано утром, еще до рассвета, все уже готово было к выступлению и, около 5 утра, полки выступили на станцию.

Чилингир опустел.